![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
Новая литература, сумасшедшими потоками поступающая в сеть, есть ли ей место в литературном пространстве?
— Я не чувствую сумасшедших потоков новой литературы ни в сети, ни на прилавках: мне кажется, что сейчас объем текстов не превосходит объемов возможного потребления их читателями. Все, что сеть сделала, — как много, много раз говорилось разными умными людьми, — это дала нам возможность быстрее увидеть пишущего человека и легче принять для себя решение, хотим ли мы читать его тексты. Литература — живой организм, он существует во взаимодействии с читателем, сколько читателей — столько иерархий литературы. Какие-то иерархии нам нравятся, какие-то — нет, но это проблемы наши, а не литературные. Важным мне сейчас кажется не вопрос иерархии, а вопрос доступности спектра читателю: как сделать так, чтобы читателю был доступен весь спектр существующих текстов, от мейнстрима до маргиналий, и как сделать так, чтобы читатель, интересующийся определенными текстами, нашел эти тексты как можно скорее в как можно большем объеме. Над этим сейчас работают очень многие люди, исходя, что важно, из очень разных иерархий. Например, именно на эту задачу, а не на задачу выстраивания иерархий, заточены все известные мне разумные литературные премии (и даже те, с идеологией которых я сама не согласна, все равно в рамках такой стратегии кажутся мне разумными).
Что, на ваш взгляд, происходит сейчас с языком? Что это за метафора такая «обнищание языка», «вырождение»?
Мое впечатление как человека, который язык слушает и использует, — с языком происходят безумно интересные вещи. Слов «обнищание» и «вырождение» я вообще не понимаю, но мне кажется, что вырождение — это когда чего-то становится меньше. У меня же впечатление, что языка, наоборот, становится больше, — больше модусов речи, больше лингвистических пластов, одновременно существующих в языковом пространстве. О вырождении языка обычно говорят люди, которых раздражает, что язык их узкой социальной группы перестает быть единственно правильным и приемлемым. Мне же кажется, что язык, как и в любой период социальных переломов, делается сложнее, полнее и больше. И, кстати, вечный процесс взаимоотражения языка и общества сегодня, кажется мне, снова предлагает нам новые способы думать не только на языке, но и о языке.
Маленькие животные — одна из любимых ваших тем. Вы, действительно, все можете свести к ним, сравнить с ними?
Антропоморфированные животные, которые иногда встречаются в моих текстах, хороши для меня ровно тем, что они, конечно, совсем люди. Просто, когда я называю это существо, скажем, зеброй или енотом, у нас нет никаких ожиданий от его поведения, мы можем распоряжаться им куда более смело, чем если бы у него было ну, даже просто человеческое имя. Любое имя подразумевает массу персональных черт: пол, национальность, какие-то соображения родителей, когда они дали ему это имя, зачастую — возраст. Давая персонажу-человеку имя, мы немедленно формируем некие пути развития текста. Когда же человеческие слова, мысли и действия приписываешь еноту, ты освобождаешь себя и читателя от некоторых лишних заранее заданных смыслов.
И т.д.
Насте Альхимович большое спасибо за вопросы.
