Своими словами
Игорь Сид любезно взял у меня интервью для свежевышедшего номера журнала "Со-Общение", который приложение к "Эксперту". В издании сокращения (незначительные, почти косметические), а так - под катом.

Игорю и Диме спасибо за предоставленную возможность и т.п.



Как ты полагаешь, Линор, в своей общественно-политической позиции должен ли писатель ориентироваться на власть, на текущее государство?
– Ну, во-первых, писатель может вообще не иметь, в принципе, никакой общественно-политической позиции. Писатель хорош тем, что он – частное лицо, занимающееся частным делом. Во-вторых, если уж он испытывает потребность в политической (социальной, общественной) позиции, то она должна быть такой, какая ему органична. Можно быть великим писателем, полностью ориентированным на власть. Быть великим писателем – и бомбистом. Великим писателем – и диссидентом. Эти вещи всё-таки, в моём понимании, не очень связаны.

Попадала ли ты сама в ситуацию, когда от тебя требовали (люди или обстоятельства) конкретной позиции?
– Разумеется, я, как и все, иногда попадала в такие ситуации, - мелкие, естественно, не «вопрос жизни и смерти». В таком случае ты просто решаешь, что тебе важнее – как-то содействовать той группе людей или той идее, которую они тебе предлагают отстаивать (или просто надеются, что ты это сделаешь) - или избегать сопутствующих неприятностей, нервотрёпки и всего остального. Но поскольку ты знаешь, что придётся просыпаться утром и иметь дело с собой, со своей совестью и всем, что ты вчера сделал или не сделал, ты пытаешься выбрать первое, - если, конечно, хватает силы характера. У меня хватает далеко не всегда. Это все, конечно, применимо к ситуации, когда надо занять позицию, в принципе соответствующую твоим убеждениям. Можно ли заставить меня стоять на позиции, которую я не разделяю? Не знаю, пока Бог миловал, перед такими выборами меня жизнь не ставила. А рассуждать о таких вещах, на мой взгляд, честный человек не может, пока действительно в подобную ситуацию не попадет. Но вообще меня – человека очень мирного, очень «частного» и очень любящего комфорт, – сподвигнуть на публичное, полемическое социальное высказывание даже по позиции, которую я полностью разделяю, могут только очень сильные эмоции.

Экстремизм? Теракты?..
– Например. Я, например, в обычной жизни плачу очень редко – но каждый раз, когда узнаю о теракте, то ничего не могу с собой поделать, физиологическая реакция: я начинаю рыдать. Мне очень больно, и очень страшно, и очень жалко этих людей. И мне жалко не только тех, кто погиб. Мне жалко всех. Всех участников этой бессмысленной и невыносимой ситуации, любой войны любого рода. Я понимаю и механизмы, и закономерности, и неизбежность, и даже, в некотором совсем уж антропологическом смысле, пользу войны, но реагирую на эти вещи, как слабонервный ребенок.

11 сентября 2001 года я была в Москве, в редакции «Граней.Ру». Включили телевизор, никто ничего не мог делать, все сидели и смотрели, и у меня было чувство, что все это происходит со мной. У меня не было ни одного знакомого человека, который бы работал в этих зданиях, никакой личной привязки, но отстраниться было невозможно, - я думаю, тогда многие это чувствовали. Второе мучительное ощущение в те дни - что пострадавшие - все. В том числе - пилоты самолётов. Все участники этой выходящей за пределы реальности ситуации. И опять же я, как человек рациональный, вполне могла понять (или, по крайней мере, пыталась понять) всю неизбежность происходящего. И всё равно мне было просто очень страшно. Но я, к стыду своему, не из тех людей, которые пытаются изменить ситуацию, принимая публичную позицию – идя в политику, в правозащитные или общественные организации. Я подозреваю, что я на это неспособна. Кишка тонка.

А если вернуться в более раннее время, во время твоего отъезда из Союза, в эпоху «Красного проекта»? Была ли ты комсомолкой?
– Я уехала из Союза в четырнадцать лет, какой комсомолкой, комсомол к этому времени уже накрылся. Зато побыла пионеркой. Но у меня всё сложилось вполне спокойно, я была математическим ребёнком, а матшколы, матклассы – это отдельный мир, там не то чтобы процветал дух диссидентства, но... От нас другого ждали, мы были материалом для другого проекта. Поэтому от нас не требовалось никакой «позиции», тем более что я 75-го года рождения, а в 86-м началась перестройка. И конечно же, мы все были за перестройку. Так что, думаю, я тут неинтересный объект для обсуждения по сугубо историческим причинам.

А если бы к тебе подошли и сказали: «Если ты сейчас не выступишь за перестройку, всё погибнет. Прояви яркую жизненную позицию!»
– О, в одиннадцать лет я наверняка проявила бы яркую жизненную позицию! В одиннадцать лет можно проявить что угодно. Наверное, я проявила бы её и сейчас. Я и проявляю, когда надо. Просто очень этого не люблю, мне это тяжело даётся.

Например?
– Честно говоря, не хотелось бы, потому что это были частные или деловые ситуации, ничего яркого или героического. Например, решения не иметь дела с теми или иными людьми, потому что ты знаешь, откуда у них растут ноги, - не из задницы, а из-под хвоста. Ситуация такого отказа могла быть рискованной или неприятной, но несмертельной. Здесь из соображений порядочности или поддержки людей, которые тебе дороги, надо было принимать позицию и, главное, высказывать её публично, - а я не конфликтный человек. Чтобы позволить втянуть себя в противостояние, мне нужны или очень сильные эмоции, или очень внятная цель.
Были ситуации, когда я чувствовала, что есть очень внятная цель, и вопреки своему острому нежеланию, ввязывалась.
Вот так было с премией «Национальный бестселлер». Я попала там в сложную для меня ситуацию, и мне пришлось делать вещи, которые мне остро неприятны. В частности, предпринимать шаги, понимая, что это кончится скандалом.

Ты была фигурантом скандала?
– Увы, да. История была простая. В тот момент, о котором идет речь, «Национальный бестселлер» имел очень неприятную репутацию, и выяснилось, что роман, написанный мною в соавторстве с Сергеем Кузнецовым, на него номинирован. И я оказалась в идиотском положении человека, который попал в список X, ассоциируемый с организацией, вызывавшей у него в тот момент тихую брезгливость, и не знавшего, как с этим оперировать дальше. Пришлось делать неприятные мне публичные жесты. А именно официально заявлять, что я не имею к этому никакого отношения и с премией не хочу иметь ничего общего. Это малюсенькая ситуация, но к теме нашего разговора – хороший пример, потому что для меня она была – большой и тяжелой. Я чётко понимала, под что я подставляюсь. Все кто хотел, это использовали. Но что мы видим в итоге? Все живы. То, что мне надо было сказать, я сказала. Тот, кому надо было это услышать, это услышал. Значит, наверное, стоило нервов. Но мне такие вещи даются тяжело – кишка тонка. Есть люди, которые умеют стоять за свои убеждения гораздо лучше, чем я.

Есть ли у тебя позиция касательно сегодняшней ситуации в России?
– У меня есть чёткая позиция касательно этой власти и чёткое индивидуальное отношение. У меня, как, думаю, и у многих сейчас, есть чувство предстояния крупной встряске, - не крушению мира, но все-таки встряске. Когда ветер раскачивает крупное здание, оно раскачивается сверху, и вот сейчас дрожь уже доходит донизу. Другая метафора – корабль, команда которого полностью потеряла интерес к курсу движения и полагается на авось, - но даже не так в силу наличия других интересов, или мотивов, или мистических проявлений злого умысла, а в силу понимания того факта, что если бы они сейчас взбодрились, собрались с силами и попытались осмысленно вести корабль, им бы это не удалось. Это не лень и не свинство, - это апатия от бессилия. И серьезный бунт на корабле не предвидится – у всех апатия. Если у кого-то были ещё какие-то иллюзии по поводу способности власть к действию, то, я думаю, они полностью развеялись с Бесланом, - это, кажется, все говорили, кому не лень, я просто повторю. Страну три дня продержали в заложниках, а потом убили. Беслан стал такой лакмусовой бумажкой, что мало не покажется никому, - мы за эти три дня узнали о стране, в которой живем, гораздо больше, чем хотели.

Не хочешь ли ты сказать, что если в этот период имел место позитив (например, укрепление рубля, и т.п.), то это результат не управления, а его отсутствия?
– Я не экономист, я не могу судить об укреплении рубля, тут я вообще ничего не понимаю. Я маленький человек в большой стране, принадлежащий социально и классово к маленькой группе людей, - я могу говорить только о собственных ощущениях и подразумевать, что, может быть, еще кто-то из близких со мной согласен. Но лично для меня ощущение крайне неприятное: ты живешь в стране, где все время чувствуется, что твоя власть не просто не может тебя защитить, а что она этого, в общем-то, и не планирует делать. Не дай Бог, если с тобой что-нибудь случится, не дай Бог, Беслан – и эти люди не способны ни на что. Не в политическом, а в самом человеческом смысле слова: кишка тонка.

Получается, кишка тонка у всех, снизу доверху?
– Ну, так кажется, по крайней мере. Если и есть другие люди, то на парадных портретах мы их сейчас не видим. Я не знаю, верю ли я в «крепкую власть». У меня есть некоторый идеалистический образ власти, не существующий, видимо, на практике ни в одной стране мира и, наверное, не существовавший ни в одно время. В этом образе власть – а особенно выборная власть, - это те, на кого люди рассчитывают, как рассчитывают на главу семьи: не дай Бог что – все поворачиваются к нему. Его люди готовы его слушать, а он в состоянии хотя бы попытаться что-то предпринять. От России же у меня сейчас впечатление, что не то что главы семьи нет, а даже непонятно, каким способом он может откуда-то возникнуть на мёртвом апатичном пространстве. Это очень страшно для меня, маленького человека, который здесь живёт. Потому что у меня, маленького человека, который здесь живёт, есть чувство, что – ткни страну пальцем под рёбра, и начнётся адский хаос. Как это было с Бесланом.

Можно ли этой страной вообще управлять?
Это совсем другая тема – не для меня, а для кого-нибудь более умного. Но вообще надо сказать, что каждый раз, когда я слышу: «Россия испокон веков плохо управлялась», я думаю вот о чём. Не помню, когда в России возник телеграф, - но можем ли мы себе представить, каково без этого было управлять страной, в которой отданный приказ идёт до границ четыре-пять месяцев? У власти есть прагматика – есть география и история, наконец. Мы уже видели строй, пытавшийся управлять страной, игнорируя историю с географией, а иногда и физику с биологией. Это было отвратительно, обошлось нации дорого и кончилось быстро.

Что такое, в твоём представлении, патриотизм?
- Это способность при необходимости принимать частные решения, исходя из соображений пользы нации. И чаще всего – не в критических ситуациях, когда надо частным ходом лечь с гранатой под танк, а в мелких и повседневных. В моём понимании, подлинный патриотизм – это: а) никогда не орать на своего ребёнка, б) доносить бумажку от мороженого до урны и в) не мочиться под стены на улице. Это залог настоящего и будущего страны. Останови человека, только что кинувшего эту самую бумажку на газон, и спроси его: чувствует ли он себя патриотом России? Наверное, в очень большом проценте случаев он даст ответ «да». Но где находится та страна, патриотом которой он является, если на этом газоне ее нет? Где страна, на благо которой он готов существовать? А когда он посреди улицы орёт пятилетнему ребёнку: «от...ись от меня, или я тебя убью!» – о будущем какой страны он заботится, если не той, в которой этот ребенок вырастет под его чутким руководством? О каком имидже этой страны он заботится, вопя про гадов-судей на Олимпиаде, если переход на Манежной площади воняет мочой? Когда он там ссыт, он представляет себе, что имидж страны складывается из чего? Из дипломатических поездок президента Путина? Все дело в том, что патриоты страны – это те, кто в ней живет. Других патриотов нет. И других людей нет. Она – это мы. Пока мы ссым под Кремль, это страна ссыт под Кремль. Ее великое будущее, славное настоящее и героическое прошлое.

А писать про все эти позиции? Про социально-политические проблемы?
– Я довольно много пишу про страну, как подумаешь. Больше, чем мне казалось. Но для меня, - как для автора, который пытается писать стихи, например, - не существует абстрактного понятия «страна». У меня так устроена голова (и в этом свои большие минусы) что меня интересуют только люди. И когда речь идёт о политических катаклизмах, войнах, социальных катастрофах, стране, наконец, меня гораздо меньше интересуют сложные (и безумно интересные, на самом деле) структуры и механизмы действия, нежели то, что происходит, когда – ну как, человек проснулся 22 июня утром, включил радио, а там – бомбят Киев. Как он проживает этот день – вот единственное, что мне, по большому счёту, интересно. И для меня страна всё-таки распадается на людей и на их поступки. И когда у меня есть потребность говорить о таких вещах (а она есть), я никогда не берусь писать что бы то ни было эпическое, не умею. Есть люди, которые умеют писать с позиции человека, который видит страну, как целое, как единый живой механизм. Мне это не дано. Я умею видеть страну, - эту ли, другую ли, - только на очень близком расстоянии, на уровне отдельных живых существ. Для меня писать про страну – это писать про людей в тех или иных обстоятельствах, а не про глобальные процессы. Это вполне себе традиционный подход в литературе, я здесь не новатор.

Чего бы ты, как читатель, хотела от других авторов, пишущих о России?
– Я уже несколько лет не читаю, к великому моему сожалению, художественную литературу, - это сугубо невротическое, никакой интересной идеи за этим не стоит. Но зато я читаю страшное (по моим меркам) количество non-fiction, в том числе русскоязычного. Так вот, есть такая общая напасть, - она была во всём мире до недавнего времени, но мир из неё потихоньку выбирается, и Россия выбирается, но уж совсем потихоньку. Напасть эта состоит из отношения к истории как к глобальному механизму и к вытекающему из этого отсутствию интереса к повседневной жизни. Как читателю, мне бы хотелось, чтобы бешено набирающая обороты в западном мире тема Отечественной истории повседневности получала популярность в России куда большими темпами. Вот это я бы читала взахлеб.

Меня вот страшно порадовали в одном из последних романов Аксёнова несколько страниц, где ярко, в роскошных мелочах описывается жизнь страны в три дня путча 91 года.
– Да, уходящая фактура. И в России эта фактура сохранялась плохо - война, архивные трагедии, вольные или невольные. И я, как читатель, очень благодарна тем, кто занимается исследованием маленьких вещей, пока до них еще можно дотянуться.